Неточные совпадения
— Я вижу, — сказал он мне, — что вы имеете еще чувствительность, что обращение
света и снискание
собственной пользы не затворили вход ее в ваше сердце.
Какие они им подносят перспективные виды
собственных комнат с щеткой на правом плане, грядкой сору на вылощенном полу, желтым самоваром на столе возле окна и самим хозяином, в халате и ермолке, с ярким бликом
света на щеке!
— Оригинал, оригинал! — подхватил он, с укоризной качая головой… — Зовут меня оригиналом… На деле-то оказывается, что нет на
свете человека менее оригинального, чем ваш покорнейший слуга. Я, должно быть, и родился-то в подражание другому… Ей-богу! Живу я тоже словно в подражание разным мною изученным сочинителям, в поте лица живу; и учился-то я, и влюбился, и женился, наконец, словно не по
собственной охоте, словно исполняя какой-то не то долг, не то урок, — кто его разберет!
Не так ли и радость, прекрасная и непостоянная гостья, улетает от нас, и напрасно одинокий звук думает выразить веселье? В
собственном эхе слышит уже он грусть и пустыню и дико внемлет ему. Не так ли резвые други бурной и вольной юности, поодиночке, один за другим, теряются по
свету и оставляют, наконец, одного старинного брата их? Скучно оставленному! И тяжело и грустно становится сердцу, и нечем помочь ему.
Но он действительно держал себя так, как, по мнению Марьи Алексевны, мог держать себя только человек в ее
собственном роде; ведь он молодой, бойкий человек, не запускал глаз за корсет очень хорошенькой девушки, не таскался за нею по следам, играл с Марьею Алексевною в карты без отговорок, не отзывался, что «лучше я посижу с Верою Павловною», рассуждал о вещах в духе, который казался Марье Алексевне ее
собственным духом; подобно ей, он говорил, что все на
свете делается для выгоды, что, когда плут плутует, нечего тут приходить в азарт и вопиять о принципах чести, которые следовало бы соблюдать этому плуту, что и сам плут вовсе не напрасно плут, а таким ему и надобно быть по его обстоятельствам, что не быть ему плутом, — не говоря уж о том, что это невозможно, — было бы нелепо, просто сказать глупо с его стороны.
Имеется в виду известное изречение Гете: «существует
свет, многоцветье окружает нас, но не будь
света и красок в
собственном нашем глазу, мы бы не увидели их и во сне» (Эккерман И. П. Разговоры с Гете в последние годы его жизни.
Образ Божий засиял в человеке полным своим
светом, и в нем стало обозначаться подобие Божие. Начался человек, с его
собственным путем богоуподобления, творческим осуществлением своего истинного образа. Но здесь-то и подстерегало человека роковое и решительное искушение.
Это суд самого подсудимого, ужас от
собственной тьмы вследствие видения
света и после этого преображение
светом.
Но Хиония Алексеевна была уже за порогом, предоставив Привалову бесноваться одному. Она была довольна, что наконец проучила этого миллионера, из-за которого она перенесла на своей
собственной спине столько человеческой несправедливости. Чем она не пожертвовала для него — и вот вам благодарность за все труды, хлопоты, неприятности и даже обиды. Если бы не этот Привалов, разве Агриппина Филипьевна рассорилась бы с ней?.. Нет, решительно нигде на
свете нет ни совести, ни справедливости, ни признательности!
«Я, однако же, замечаю (писала она в другом письме), что я вас с ним соединяю, и ни разу не спросила еще, любите ли вы его? Он вас полюбил, видя вас только однажды. Он о вас как о „
свете“ вспоминал; это его
собственные слова, я их от него слышала. Но я и без слов поняла, что вы для него
свет. Я целый месяц подле него прожила и тут поняла, что и вы его любите; вы и он для меня одно».
Остальные при входе несколько зацеремонились и чуть не сконфузились, смотрели, однако же, важно и видимо боялись как-нибудь уронить достоинство, что странно не гармонировало с их репутацией отрицателей всех бесполезных светских мелочей, предрассудков и чуть ли не всего на
свете, кроме
собственных интересов.
Спокойно посмотрев на сестру своими странными глазами, Харитина молча ушла в переднюю, молча оделась и молча вышла на улицу, где ее ждал свой
собственный рысак. Она ехала и горько улыбалась. Вот и дождалась награды за свою жалость. «Что же, на
свете всегда так бывает», — философствовала она, пряча нос в новый соболий воротник.
Только во сне я читал иной раз
собственные стихи или рассказы. Они были уже напечатаны, и в них было все, что мне было нужно: наш городок, застава, улицы, лавки, чиновники, учителя, торговцы, вечерние гуляния. Все было живое, и над всем было что-то еще, уже не от этой действительности, что освещало будничные картины не будничным
светом. Я с восхищением перечитывал страницу за страницей.
Он спрашивал: как сирота — дворянин очутился со снопами у его, Курцевича, клуни, когда всему
свету известно, что
собственное его, Банькевича, владение находится в другой стороне.
Эта способность уважать себя именно в своем положении — чрезвычайно редка на
свете, по крайней мере столь же редка, как и истинное
собственное достоинство…
Один чрезвычайно умный человек говорил, между прочим, что нет ничего труднее, как ответить на вопрос: «Зачем непременно надо быть благородным?» Видите ли-с, есть три рода подлецов на
свете: подлецы наивные, то есть убежденные, что их подлость есть высочайшее благородство, подлецы стыдящиеся, то есть стыдящиеся
собственной подлости, но при непременном намерении все-таки ее докончить, и, наконец, просто подлецы, чистокровные подлецы.
Уходить я собирался без отвращения, без проклятий, но я хотел
собственной силы, и уже настоящей, не зависимой ни от кого из них и в целом мире; а я-то уже чуть было не примирился со всем на
свете!
Кое-как отец после обеда осмотрел свое
собственное небольшое хозяйство и все нашел в порядке, как он говорил; мы легли рано спать, и поутру, за несколько часов до
света, выехали в Чурасово, до которого оставалось пятьдесят верст.
У Пармена Семеновича был
собственный двухэтажный дом у Введенья в Барашах. Когда Розанов с Лобачевским подъехали к этому дому, из него во все окна глядел теплый, веселый
свет.
Всякая душа человеческая греховна и подвержена тьме, из которой не может
собственными силами выйти к
свету.
Но так как внешние вещи мира мы познаем: первое, через внешний
свет, в коем мы их видим; второе, через звуки, которыми они с нами говорят, и через телесные движения, которые их с нами соединяют, то для отвлечения всего этого необходимы мрак, тишина и
собственное безмолвие; а потому, приступая к умному деланию, мы должны замкнуться в тихой и темной келье и безмолвно пребывать в ней в неподвижном положении, сидя или лежа.
Но сие беззаконное действие распавшейся натуры не могло уничтожить вечного закона божественного единства, а должно было токмо вызвать противодействие оного, и во мраке духом злобы порожденного хаоса с новою силою воссиял
свет божественного Логоса; воспламененный князем века сего великий всемирный пожар залит зиждительными водами Слова, над коими носился дух божий; в течение шести мировых дней весь мрачный и безобразный хаос превращен в светлый и стройный космос; всем тварям положены ненарушимые пределы их бытия и деятельности в числе, мере и весе, в силу чего ни одна тварь не может вне своего назначения одною волею своею действовать на другую и вредить ей; дух же беззакония заключен в свою внутреннюю темницу, где он вечно сгорает в огне своей
собственной воли и вечно вновь возгорается в ней.
Как не помнить! Дело было в том, что хотя на
свете и существует фельдшер Демьян Лукич, который рвет зубы так же ловко, как плотник ржавые гвозди из старых шалевок, но такт и чувство
собственного достоинства подсказали мне на первых же шагах моих в Мурьевской больнице, что зубы нужно выучиться рвать и самому. Демьян Лукич может и отлучиться или заболеть, а акушерки у нас все могут, кроме одного: зубов они, извините, не рвут, не их дело.
Пока дядя Максим с холодным мужеством обсуждал эту жгучую мысль, соображая и сопоставляя доводы за и против, перед его глазами стало мелькать новое существо, которому судьба судила явиться на
свет уже инвалидом. Сначала он не обращал внимания на слепого ребенка, но потом странное сходство судьбы мальчика с его
собственною заинтересовало дядю Максима.
Петр Степанович несомненно был виноват пред ними: всё бы могло обойтись гораздо согласнее и легче,если б он позаботился хоть на капельку скрасить действительность. Вместо того чтобы представить факт в приличном
свете, чем-нибудь римско-гражданским или вроде того, он только выставил грубый страх и угрозу
собственной шкуре, что было уже просто невежливо. Конечно, во всем борьба за существование, и другого принципа нет, это всем известно, но ведь все-таки…
«По
собственным моим силам я столь же слеп, как и всякий другой человек, и столь же немощен, но в духе Божьем видит врожденный дух мой сквозь все, однако же не постоянно, а тогда лишь, когда дух Любви Божьей прорывается через мой дух, и тогда становится животная природа и Божество единым Существом, единым разумением и
светом единым.
Никто так благовременно не щелкнет языком, никто так целесообразно не посмотрит на
свет сквозь вино, так умно не вдохнет ноздрями, так сладостно не зажмурит глаза, так вкусно не захлебнется
собственною слюною, как соотечественник.
В то время, когда более счастливые товарки разъезжались по Москве, чтобы вступить в
свет, в самом разгаре сезона, за Ольгой приехала няня, переодела ее в «
собственное» платье и увезла на постоялый двор, где она остановилась.
— В любви нуждается бог и
собственное сердце человека. Без любви к себе подобным жить на
свете тяжело и грешно! — произнес внушительно старик.
Бедная девочка, не получившая широкого теоретического образования, не знающая всего, что на
свете делается, не понимающая хорошенько даже своих
собственных потребностей, не может, разумеется, дать себе отчета в том, что ей нужно.
М-lle Эмма сразу поняла, что творилось с Аннинькой, и только покачала головой. Разве для такой «галки», как Аннинька, первая любовь могла принести что-нибудь, кроме несчастья? Да еще любовь к какому-то лупоглазому прощелыге, который, может быть, уж женат. М-lle Эмма была очень рассудительная особа и всего больше на
свете дорожила
собственным покоем. И к чему, подумаешь, эти дурацкие восторги: увидала красивого парня и распустила слюни.
Майзель тревожно проворочался целую ночь и чем
свет уехал из Баламутского завода к Рассыпному Камню, чтобы там встретить набоба во главе привезенной из Петербурга охоты и целой роты
собственных лесообъездчиков.
Она, из тьмы винных подвалов и из-под спуда
собственной его совести, выводила на
свет Божий множество таких делишек, которые либерал и патриот считал безвозвратно канувшими в пучину забвения.
Метеор известен был в
свете под именем графа Слопчицького, а в польском кружке его титуловали просто графом Тадеушем, то есть звали одним только именем, ибо метеор был настолько популярен, что достаточно было сказать «наш грабя Тадеуш» — и все уже хорошо знали, о ком идет речь, и притом же совокупление титула с одним только
собственным именем, без фамилии выражает по-польски и почтение, и дружелюбность, и даже право на некоторую знаменитость: дескать, все должны знать, кто такой граф Тадеуш: как, например, достаточно сказать: князь Адам, или граф Андрей — и уже каждый, в некотором роде, обязан знать, что дело идет о князе Чарторыйском и о графе Замойском.
Пропагандируй, внушай, брат, исподволь, развивай незаметно свою идею, долби их, как капля камень, а они ребята добрые — небойсь, разнесут твою идею по белому
свету, проведут ее и в печать, и в общество, в массы, да еще будут думать при этом, будто твоя идея их же
собственное изобретение.
— Что ж тут подтверждать!
Собственное сознание лучше свидетельства целого
света.
— Он все на
свете понемножку умеет, и Веру выучил читать и писать по
собственной методе.
Первые капли застучали по стеклам… Я подошел к окну… Было уже совсем темно, и сквозь стекло я не увидел ничего, кроме ползущих вниз дождевых капель и отражения
собственного носа. Блеснул
свет от молнии и осветил несколько ближайших сосен…
К сожалению, этот карась был, по недоразумению, изжарен в сметане, в каковом виде и находится ныне на столе вещественных доказательств (секретарь подходит к столу, поднимает сковороду с загаженным мухами карасем и говорит: вот он!); но если б он был жив, то, несомненно, в видах смягчения
собственной вины, пролил бы
свет на это, впрочем, и без того уже ясное обстоятельство.
— Но я не могу выносить принуждений, — страстно возразил мальчик, — а военная служба не что иное, как постоянное принуждение, каторга! Всем повинуйся, никогда не имей
собственной воли, изо дня в день покоряйся дисциплине, неподвижно застывшей форме, которая убивает малейшее самостоятельное движение. Я не могу больше переносить этого! Все мое существо рвется к свободе, к
свету и жизни. Отпусти меня, отец! Не держи меня больше на привязи: я задыхаюсь, я умираю.
— Не зна-аю! — с вызовом возразила Нинка, а в глазах были тоска и страдание. — А одно я хорошо знаю: партиец ты, комсомолец, — а должен шевелить
собственными мозгами и справляться с
собственным душевным голосом. Только тогда окажешься и хорошим партийцем. Иначе ты — разменная монета,
собственной цены никакой в тебе нет. Только всего и
свету, что в окошке? Так всегда черногряжский райком и должен быть правым? Бороться нужно, Юрка, отстаивать свое, не сдаваться по первому окрику.
— Это игра слов, а я говорю серьезно. Самое скверное то, что ты утратил всякий аппетит порядочности. Да… Ты еще можешь смеяться над
собственными безобразиями, а это признак окончательного падения. Глухой не слышит звуков, слепой не видит
света, а ты не чувствуешь тех гадостей, которые проделываешь. Одним словом, ты должен жениться на Любочке…
Метко, порою с саркастическими заострениями и преувеличениями охарактеризовав чиновничье-барскую верхушку московского общества, которая, по словам Боборыкина, не столько отстаивает
собственную"самобытность", сколько не успевает из лености угнаться за петербургским"высшим
светом"и петербургской бюрократией, писатель решительно переходит к сути своей концепции...
Оксину душу осветил внутренний
свет, та радость, которая боится сознаться в
собственном существовании.
Выступили на
свет божий старые анекдоты о Лунине, о дьяконе, съевшем на пари тридцать три селедки, об известном своею точностью уланском полковнике Изъединове, о солдате, ломающем говяжью кость о
собственный лоб, а там пошло уже совершенное вранье.
Ему самому в странном
свете представлялись
собственные намерения; чем-то натянутым и неправдоподобным отзывались они.
Но условия изменились, человек не так рабски стал зависеть от природы, ее умирание уже не грозило ему и
собственною его гибелью; он мог жить в тепле,
свете и сытости, когда все вокруг дрожало во мраке от стужи и голода.
Жизнь глубоко обесценилась.
Свет, теплота, радость отлетели от нее. Повсюду кругом человека стояли одни только ужасы, скорби и страдания. И совершенно уже не было в душе способности
собственными силами преодолеть страдание и принять жизнь, несмотря на ее ужасы и несправедливости. Теперь божество должно держать ответ перед человеком за зло и неправду мира. Это зло и неправда теперь опровергают для человека божественное существо жизни. Поэт Феогнид говорит...
Мало-помалу, против
собственной воли, и девушка стала вникать в смысл этих предательских слов, и ей все дело начало казаться совсем в ином
свете, а главное: Гордей Евстратыч являлся совсем не тем, чем она его представляла себе раньше.
Когда она выстоит целый час на том поносительном зрелище, то, чтобы лишить злую ее душу в сей жизни всякого человеческого сообщества, а от крови человеческой смердящее ее тело предать
собственному промыслу Творца всех тварей, приказать, заключить в железы, отвезти оттуда ее в один их женских монастырей, находящийся в Белом или Земляном городе, и там, подле которой есть церкви, посадить в нарочно сделанную подземельную тюрьму, в которой по смерть ее содержать таким образом, чтобы она ни откуда в ней
свету не имела.